Анатолий Зусман 

МОЛИТВА

-1-

Когда вы попадаете в больницу «Пурия», кажется, что вы в санатории. Но это только кажется. На самом деле «Пурия» –  обычная провинциальная израильская больница со всеми её достоинствами и недостатками. Единственное, чего не следует делать, – сравнивать её с российскими больницами, но я и  не собираюсь. Просто история, которую я хочу рассказать, произошла в стенах этой больницы.
Однажды  я попал в «Пурию». Боль сжала мою грудь так, что я еле дышал, и меня увезли в больницу. Пока я туда доехал, боль почти утихла, и мне казалось, что самое правильное – поскорее вернуться домой. Однако кардиологи решили иначе: «Раз приехал, полежи пару деньков, там будет видно». 
Сказать, что я возражал, так нет, но решил воспользоваться тишиной и больничным покоем и пописать стихи. Я ещё раньше заметил, что нигде они так хорошо не пишутся, как в больнице. По вечерам меня навещали родственники, я читал им свои стихи, деваться им в это время было некуда, – приходилось слушать.
В один из вечеров я сидел в кресле и читал им свои новые творения. То, что случилось позже, я  расскажу  со слов перебивающих друг друга жены, дочери и зятя. 
Во время чтения у меня остановилось сердце: тромб перекрыл путь крови. Хорошо, что рядом был медсестринский пост, и ко мне сразу прибежали и сёстры, и врачи. Буквально через десять секунд я был в палате. Там началась интенсивная терапия, – что это такое, не знаю, меня ведь там не было: я «гулял» где-то в параллельных мирах.  Но  через какое-то время сердце снова заработало, и я открыл глаза. Сделав мне «кучу» уколов, дав уйму препаратов, обвешав капельницами, врачи удалились. 
Я остался с родственниками. А вскоре сердце остановилось вторично.  Я вновь ушёл в мир иной, на сей раз надолго. И опять врачи начали надо мной колдовать. Вероятно, проблема оказалась сложной, потому что меня вместе с кроватью повезли в операционную.
Из последующих рассказов я узнал, что в коридор, где семья ожидала результатов операции, время от времени выходил один из врачей и в порядке успокоения говорил, что ещё не всё потеряно и, возможно, я всё-таки останусь жив. Жена, конечно, надеялась на врачей, но решила, что не лишним будет попросить помощи у Бога. 

И она стала молиться. Она просила Его, как могла, ведь никогда раньше этого не делала. Время шло, выходил врач и говорил: «Держаться!». 
Знаете, когда вам это говорят,  в голову начинают лезть всякие нехорошие мысли. Ведь, сколько можно держаться? 	
А жена, не переставая, просила. Она уже не знала, что ещё говорить и тогда сказала Ему:  «Господи! Если Ты должен кого-то забрать, возьми меня: мне без него всё равно не жить. Вся моя жизнь в нём! Прошу тебя, Господи!» 
Буквально через несколько минут вышел врач и, улыбаясь, сказал, что я буду жить.

Моя Елена, когда мы только поженились

-2-

Никогда не знаешь, что ожидает тебя в следующее мгновение, я уже не говорю о наступающем дне… 
Уже год, как болеет жена. Шансов на выздоровление нет, только надежда, что это не произойдёт слишком скоро. Лечащие врачи сказали, что осталась только химиотерапия. 
Жена выдержала три сеанса. Её состояние быстро ухудшалось. В доме непрерывно работал кислородный аппарат, без помощи которого она не могла обходиться. С каждым днём уход за ней усложнялся, но я не роптал, – только бы она жила! Я ненавидел химиотерапию, видел, что она не помогает, но не мог сказать о том, чтобы Елена перестала её принимать. Ведь без химии могло быть ещё хуже. В один из дней, жена привстала с постели и говорит:
- Уже и лето прошло, а я так и не поменяла твои летние рубашки на зимние. Давай сделаем это сейчас.
Она, то ли чувствовала близкий уход, то ли просто вспомнила о моих рубашках. Мне до них никакого дела не было. Она села на кровать, а я под её руководством, – ведь я даже не знал, где эти рубашки находятся, – достал из шифоньера коробку. Начали пересматривать содержимое, а жена спрашивает:
- Что ты будешь делать, когда не будет меня?
- Я ничего делать не буду, - ответил я, - ты, как всегда, будешь этим заниматься. Вот только немного поправишься.
Жена ничего не ответила.
А на следующий день, когда я перед сном, по старой привычке, поцеловал её,  обняла меня и я услышал:
- Прости меня за всё…
За что прощать, я не знал, уточнять не стал, а её слова перевёл в шутку. Приближалась пятьдесят пятая годовщина нашей совместной жизни. Нам было, что вспомнить, и сделать это надо было, чтобы ещё хоть малюсенькая частичка тепла вошла в её сердце. Но я откладывал разговор, понимая, что он может быть последним. Я хотел и страшился этого разговора, боясь, что она воспримет его, как наше прощание.  

-3-

С раннего утра яркое солнце залило всё вокруг. День обещал быть нежарким: всё-таки середина декабря. где-то  там, в России, сейчас стояли морозы, мела метель, ветер завывал в неплотно закрытых окнах, словно пикирующий юнкерс… Здесь же в Израиле всё дышало покоем. Всё вокруг… А в эпицентр моей жизни   надвигалась беда. 
В этом эпицентре на кровати лежала моя жена. Она страдала, и никто не мог ей помочь.  Пора было собираться и ехать на очередную процедуру. Ей не хватало воздуха, да и силы были на исходе. Она не помнит, как оделась, – не говорить же мне, что это я её одел. Попросила зеркальце, губную помаду и расчёску. Повязала на шею прозрачный шарфик.
Кажется всё, можно выходить. А сил подняться нет. Я говорю: «Может, не поедем? Ведь кроме неприятностей химия тебе ничего не даёт». «Поеду», - ответила она. Тогда я на кресле  отвез её к машине. Там  подключил её к кислородному баллону. А она всё задыхалась так, словно кислород уже не поступал в лёгкие. Когда мы подъехали к отделению химиотерапии, я понял, что сама она из машины уже не выйдет. 
Увидев Лену, медперсонал забегал с невиданной ранее скоростью. Начали измерять давление:  прибор ничего не показывал. На глазах она теряла сознание. Медсестра ширмой отделила кресло с женой от остальной части зала: больным видеть такое не полагалось. Врач позвонил в приёмное отделение и попросил немедленно принять больную.
Её  положили как можно ближе к медсестринскому посту. Жена задыхалась: кислород не помогал.  Она попросила воды. Я  подал стаканчик, она сделала маленький глоток, больше не смогла. Я стоял рядом и, не отрываясь, смотрел на жену, боясь пропустить малейшее её желание. Что творилось вокруг, я не замечал: смотрел на спокойное её лицо и надеялся на лучшее. Вдруг голова  жены повернулась  в мою сторону, словно она хотела что-то сказать. Я в это время взглянул на монитор: на экране шли прямые линии. Я застыл…
Меня оттолкнули, несколько человек бегом повезли её в реанимационную палату. Заходить туда запретили. Несколько лет назад подобная история происходила со мной, и я подумал, что жену сейчас вернут к жизни, как тогда меня. Только тогда она ожидала моей  участи. А сейчас я ходил по коридору. Немного била дрожь ожидания.
Из реанимации вышли две медсестры, молча подошли ко мне, взяли  за руки, словно я мог упасть, и куда-то повели по коридору. Знаете, молчание подчас хуже слов. Я всё понял, но шёл, боясь, что наступит тот момент, когда они начнут говорить. И этот момент наступил… Я попросил,  чтобы мне разрешили вернуться к жене. 
И вот мы снова вместе. Я и она. Я прикоснулся к её плечу, оно было тёплым, как обычно. Погладил волосы, они ещё  пахли шампунем, потёрся о щёку, прижался к ней. Всё было по-прежнему, только она не шевелилась. 
- Господи! За что? Верни мне её! Так ведь нельзя! Господи!!!
Я гладил ее плечо и молился. Я просил Господа взять меня вместо Елены! И вдруг сквозь слёзы  мне привиделось, что она шевельнулась. Значит, Господь услыхал мою просьбу?! Я сидел счастливый: сейчас она встанет с кровати, а я лягу на её место. Боже, какое счастье!
- Вставай! Освободи мне место, пожалуйста!
Она не шевелилась. Может быть, не захотела со мной меняться? А как же Бог? Он же согласился нас поменять местами. Его надо слушать! 
- Любимая! Я ему отдал свою жизнь, пожалуйста, освободи мне место!
Я не вру, она шевелилась, – я сам видел это! Бог согласился на замену, а теперь дело было за ней. А она лежала…  Упрямая, она и сейчас поступила по-своему…

   Жить нам осталось вместе менее года